Смерть на Кикладах. Сборник детективов №4 - Сергей Изуграфов

Созывать совет не было времени — на это ушли бы драгоценные часы. Лекарь обратился к главе личной охраны дожа, и по его решению правителя перевезли на галеру, стоявшую на рейде в бухте Золотого Рога.

Глубокой ночью несколько человек вынесли в гавань тяжелые носилки, а со всех сторон их окружала, ощетинившись арбалетами и алебардами, рота арсеналотти — гвардейцев из роты личной охраны. У причала, освещенная неровным огнем факелов, уже ждала большая лодка с дюжиной гребцов. Два десятка взмахов тяжелыми веслами, — и экипаж галеры принял на борт носилки с драгоценным грузом и сопровождавших их лиц. Капитан галеры торжественно отсалютовал дожу обнаженным палашом, а над кораблем, над самой высокой мачтой, немедленно взмыл и затрепетал на ветру расшитый золотом штандарт с изображением крылатого льва Святого Марка с разящим мечом в лапе.

Галера — собственность Республики. Военный штаб дожа. Боевой корабль и официальная резиденция правителя в течение долгих месяцев похода, а значит — часть и территория Венеции. Воля дожа будет исполнена. Ничего другого сделать было уже нельзя.

Франческо Гварди, «Отплытие Бученторо в Лидо».

Больной, проснувшись, снова закашлялся, но сумел побороть приступ. Ему помог свежий морской воздух, проникавший в широко распахнутую створку мозаичного окна. Задремавший было лекарь — ему и самому было уже за восемьдесят, и он не спал больше трех суток — вздрогнул и вскочил со своего кресла. Он подошел к постели и увидел, что дож полусидит на подушках, отбросив в сторону мантию с горностаевым мехом и жадно ловит ртом прохладный морской воздух.

— Вам надо лечь, мой господин, — встревоженно произнес лекарь, пытаясь вернуть мантию на место, — вам надо беречь силы.

— Перестань, Гильермо, друг мой, — внезапно окрепшим и властным, но все еще очень слабым голосом произнес старик, отводя его руку. — Ты прекрасно знаешь, что беречь мне нечего да и незачем. Жизнь моя на исходе. Солнце еще не встало, я это чувствую, но из окна уже тянет свежим утренним ветром. Ночь повернула к рассвету, это так?

— Да, мой господин!

— Прошу, не укрывай меня и не затворяй окна. Морской ветер! Он придает мне сил, словно мы с тобой дома, и моя галера снова идет по Большому каналу…[70] Мне приснился сон, и мне стало легче. Но я знаю, что это лишь короткая отсрочка, что дарит смерть человеку перед его уходом. Ты мой лекарь, Гильермо, вот уже пятьдесят лет… Скажи мне, старый друг, сколько у меня осталось времени? Мне надо знать.

— Несколько часов, мой господин, — помедлив, безнадежно произнес старик, стискивая руки и глядя на своего правителя с болью и состраданием.

— А точнее? Я доживу до рассвета? До него часа три-четыре, что скажешь?

— Если бы это было в моих силах, — растерянно начал было лекарь, но Дандоло прервал его слова повелительным жестом.

— Ясно. Не трать напрасно слов. Не доживу. Пусть так. Но пара часов у меня все же есть. Это целая вечность. Я все успею. Пошлите за Томмазо Морозини. Пусть он совершит надо мной последнее помазание…[71] Дож Светлейшей Республики[72] не имеет права нарушить обычай… А пока священник не появился, я хочу поговорить с тобой. Исповедуюсь я тебе, а патриарх все равно отпустит мне грехи… Дай мне только прежде глоток доброго вина, а то в горле пересохло. Вот так, — удовлетворенно произнес он, возвращая пустой бокал лекарю, — хорошо. Возьми свой скрипучий стул, что стоит в том углу, и поставь его рядом с кроватью. А теперь садись. Хорошо.

Старик откинулся снова на подушки и сложил руки на груди. Неясная улыбка блуждала по его лицу, словно старик что-то вспоминал из своего сна.

— Скажи, Гильермо, — начал он, — ты помнишь наше с тобой первое посольство в этот проклятый город? Помнишь? Это было тридцать с лишним лет назад. Ты помнишь императора Мануила? О, это был редкий мерзавец. Весь их проклятый род Комнинов — редкие мерзавцы, убийцы и предатели…

— Помню, господин, — кивнул старый лекарь. — Дож Витале Микель отправил вас в посольство, а вы взяли с собой меня, недостойного. Дело было сразу после того, как Мануил бросил в тюрьмы тысячи венецианцев, живших в Константинополе. Какая немыслимая жестокость! Помню плач, стоявший над Венецией, он не прекращался ни днем, ни ночью. Когда вы решили взять меня с собой, я чуть не умер со страху. Помню, что молился святому Марку каждый день нашего пути и пребывания здесь.

— Да, ты не верил, что Мануил отпустит нас живыми, — слабая улыбка снова показалась на губах больного. — Честно говоря, и я не верил. Но базилевс пощадил нас, лишь сыграв с послом Венеции дурную шутку…

— Очень жестокую шутку, — горько произнес лекарь, понурив голову. — Я помню, как вы стонали и мучились, когда вернулись из Влахернского дворца. Ваши глаза кровоточили, а я неделю менял вам примочки, но и они в итоге оказались бессильны. Все эти годы я не осмеливался побеспокоить вас вопросом, мой господин, но сейчас… Что произошло тогда во дворце?

Старик лежавший на кровати снова печально улыбнулся своим воспоминаниям.

— Ты помнишь, Гильермо, какой ясный и солнечный день был тогда? Нет? А я запомнил. Запомнил на всю жизнь. В тот день я видел солнечный свет в последний раз. Император, помню, принял меня милостиво и благожелательно выслушал мою просьбу восстановить дружеские отношения между Венецией и Константинополем. Я молил его выпустить из тюрем тысячи венецианских купцов, что все еще томились в узилищах. Я говорил и говорил, стараясь убедить его, что Республика может стать ему надежным союзником, ведь будущее неясно нам обоим. Выслушав меня, Мануил рассмеялся и сказал: «Грядущее знать никому не под силу. Но вчера мне принесли волшебный кристалл. Говорят, что каждый, кто заглянет в него — сможет увидеть свое грядущее, если он достаточно силен духом и отважен для этого. Достанет ли духу у посланника Венеции, чтобы узнать что его ожидает?»

— Неужели вы согласились? — поразился лекарь, горестно качая головой.

— Да, Гильермо. Мануил не оставил мне выбора. Мы вышли на балкон, и я заглянул в его «волшебный кристалл» — большой кусок полированного стекла, стоявший на бронзовом треножнике, — в надежде, что Мануил смягчится и заключенных выпустят на свободу. Цель нашего посольства будет достигнута, а мы вернемся домой. Но я был глуп и самонадеян. Луч яркого солнца, попавший в линзу, за мгновение выжег мне глаза. Все вокруг погрузилось во тьму. Я кричал от боли и